Могучая масса пены рыдала, сеть, не менее мокрая и липкая, требовала от каждой крупицы труда другую крупицу, отделяя их от пота своей страны, и она приседала на корточки, крепко сжимая бедра, чтобы выполнить свою ужасную работу, одну в темноте, а другую на виду, когда колониальные державы замахивались на недостойную цель. человечество властвовало до тех пор, пока все не стало свободным в названиях: охотники за слоновой костью, торговцы каучуком, торговцы рабочей силой, работники ферм, подобно древнему дереву, Баньян выбрасывал мандариновые корни из своих бледных уст, соскребал с земли богатство прыгающими, раскачивающимися и кружащимися телами, летающими черными и коричневыми конечностями, маленькими руками. взбивая сливки, которые она приготовила из этой малиновой мякоти, она скормила их колониальным королям, которых слишком далеко видно, так что заставь их петь без угрызений совести, пока природа и дикари мерцают, чтобы затихнуть при свете свечей.

A mighty mass of foam wept, a net no less wet and sticky claimed each speck of labor for another speck, broke them off her country's sweat so did she squatted on tight thighs, to beat out her horrid task, one at dark and the other by sight when colonial powers swung high a undignified humanity reigned no less till all was free to name; Ivory hunters, rubber merchants, labor traders, farm hands, like ancient tree, Banyan tree threw it's tangerine roots from his pale mouth, scraped the earth of wealth with bodies jumping, swaying and swirling, black and brown limbs flying, small hands churning to feed the cream she made with this crimson flesh to colonial kings too far to see, so make them sing with no remorse while nature and savage flicker, to cease upon a candles glow